1
МАЛЬЧИК НА ДЕЛЬФИНЕ. Часть V
Воспоминания и размышления
Гибель Помпеи
Вообще, надо сказать, престиж и регалии определяли в Доме творчества всю его жизнь. Бауман соблюдал табель о рангах свято. Все связанные с этим скандалы он умел улаживать мастерски, каждый раз ловко ублажая высокопоставленных персон. Хотя со стороны это уже тогда казалось смешным. В принципе, что сказочник Лагин и критики Иванова или Анненский, что Чаковский или знаменитый поэт Рождественский – они для всех были одинаково почитаемыми писателями. Не больше и не меньше. Гораздо важней было, как котировались их книги.
Сейчас большинства из тех, кто любил бывать в Дубултах, уже нет в живых и никто их теперь не читает. Из прежних зубров один только Аксенов ходил здесь до самой ликвидации пансионата по-прежнему в мэтрах. Кстати, когда стало ясно, что отделившись от СССР, латыши эту Мекку для российских писателей ликвидируют, Аксенов приехал из своего американского далека (он жил тогда в США), чтобы уговорить наше строптивое руководство республики и местного Союза писателей передать Дом творчества в ведение международного Пен-клуба. Добиться ему ничего так и не удалось. Теперь, вспоминая это, Аксенов мне представляется каким-то Хароном — ведь с ним было связано мое первое знакомство с Домом творчества писателей почти полвека назад. И он же обозначил ту черту, за которой писательскому Дому было суждено кануть в Лету.
О миссии Аксенова как спасителя тогда мало кто знал. Да и он, «американец», в то время многих сторонился. Аксенов держался особняком, отрешенно глядя на доживавший свой короткий век «писательский курятник». Жизнь здесь тогда еще продолжала течь по раз и навсегда заведенным правилам.
Независимо от того, приезжал кто-то на два-три или только на один срок, все по традиции использовали первую неделю «для разминки». Входили в ритм. По утрам – прогулки по пустому пляжу. Потом у кого что – массаж, ванны, гимнастика, иглотерапия… После обеда сон – это святое. Или с книжкой полежать. (Кстати, в Доме творчества имелась своя большая библиотека. Ничего везти с собой не надо было. Много книг было с авторскими автографами – здесь же и написанных. Куда все делось, никто не знает.)
Потом уже, отдохнув первую неделю от городской жизни, все переносили свои процедуры и длительные прогулки по пляжу на вторую половину дня, ближе к вечеру. До обеда Дом творчества выглядел опустевшим. Только перья скрипели и стучали машинки.
Одно время внизу, в вестибюле, для открытого обозрения был выставлен большой макет пятнадцатиэтажного (или даже выше, я уже не помню) нового корпуса, который планировалось здесь построить в начале 80-х. На месте пруда, розария и детского корпуса – самого близкого к дороге участка. Этот проект почему-то лопнул. Кажется, потому, что он превышал разрешенную этажную норму. Вместо него в 83-ем году грянул капитальный ремонт десятиэтажного здания. Года полтора в Дом творчества ездили в основном только те, кто привык приезжать постоянно. Расселяли нас по коттеджам. Конечно, это было не так приятно, но терпели.
После капремонта наплыв отдыхающих здесь сильно возрос. А вскоре и вообще началась перестроечная чехарда. Сменили главврача, потом замдиректора. Ну и добрались наконец до директорского места. Не знаю, сам ли ушел на пенсию непотопляемый Бауман, только вместо него прислали сперва какого-то отставного генерала, ничего не понимавшего в специфике Дома творчества и открыто этим кичившегося. Но долго покомандовать здесь ему не пришлось. Вскоре грянули народофронтовские времена. Мы с женой в эти дни, пока жили в Дубултах, не расставались с крохотным «панаcоником» и все отдыхающие к нам подходили, закатывали от восторга глаза и спрашивали – ну что там говорят, что у вас происходит?..
Дальнейшее случилось быстро и стремительно, как при саркоме. Руководство Дома творчества сменилось еще раз, и стало уже не понятно, кто здесь командует парадом – Москва или Рига. А когда Латвия стала независимой, ДТ перешел окончательно в ведение местного Литфонда. Содержать эту махину стало не на что, а организовать достаточный приток зарубежных отдыхающих, чтобы дом был хотя бы в какой-то степени самоокупаемым, ответственные за него лица просто не хотели.
Жизнь после жизни
Тут многое решил еще один немаловажный нюанс. Латышские писатели никогда не были поклонниками взморья – на отдых и в «творческие командировки» предпочитали выезжать в деревню, к себе на хутора. Все они – горожане либо в первом, либо во втором поколении, поэтому отдыхать любили в родных местах. Дубулты для многих из них всегда были, что кость в горле. Даже на общесоюзные и международные литературные семинары и конференции, когда эти мероприятия проводились в Доме творчества, их было не заманить никакими коврижками. Правда, незадолго до закрытия Дома творчества сюда зачастили некоторые функционеры из местного Союза писателей – на неделю, на две или больше, но, как я понимаю, это были «инспекционные поездки». Чтобы посмотреть как тут и что, прежде, чем принять решение, что с Домом творчества делать дальше.
Дом спасти можно было. Секретарь Союза писателей (не хочу называть его фамилию) лично мне сказал тогда по этому поводу – я знаю два способа, как сделать, чтобы Дом творчества продолжал функционировать (речь шла уже только о высотном корпусе), но делать этого не хочу и не буду… Вскоре в Союзе писателей была создана комиссия по распродаже имущества Дома творчества. Все, что можно было продать, фукнули очень быстро.
Слава богу, часть мебели оказалась неликвидной, благодаря чему Дом зажил своей второй жизнью. Укомплектовано было несколько номеров на одном или двух нижних этажах. Их стали сдавать на летние месяцы сперва только членам местного Союза писателей, а поздней и «диким» отдыхающим. Так по сносной цене сюда продолжали ездить мы с женой, поэт Арвид Скалбе из Москвы с дочкой и внуком и еще два три человека из России. Приезжали и жили, как на съемной даче, питаясь, кто где хотел. Продолжалось это еще пару лет.
Наконец, высотка была продана за миллион лат одному из местных предпринимателей, который полностью перестроил ее под жилое здание. Что касается Дома творчества, он продолжает существовать сегодня на крохотном пятачке огромного когда-то парка, занимая один двухэтажный коттедж.
Последняя глава
Администратор Русской драмы как-то под Новый год, выписав контрамарку на спектакль, в придачу, как новогодний подарок, вручила мне энциклопедический справочник «Кто есть Кто в Латвии» за 1996 год. У нее на полке стояло несколько таких одинаковых экземпляров в красном коленкоре. Наверное, театр закупил их, чтобы раздать своим. Она как в воду глядела, а, может, знала заранее, во всяком случае, на странице 91-й я прочитал следующее: «Гайлит Гарри – литературный и театральный критик. Дата рожд.: 11.08.1941. Образ.: 1966 – ЛГУ, филолог. фак-т. Чл. Латв. Союза писателей, чл. Латв об-ва театральных деятелей. 1966-1972 — библиотекарь в ЛГУ. 1972—1974 – переводчик в газете «Советская Латвия», с 1974 – библиограф в Нац. библиотеке, занимается переводом книг на рус. язык; 1968 – вышел сборник статей „Полет пчелы, сон и пробуждение”».
Удивительная вещь память. Сейчас, перечитывая эти строки, я вспоминаю совсем другое, чего здесь не сказано. Например, что до университета я два года проработал кладбищенским сторожем.
В начале 60-х годов студентам рижского университета приходилось совмещать учебу на первых двух курсах с работой. Придумали это, скорей всего, для того, чтобы не платить стипендии.
Я устроился сторожем на кладбище Микеля или правильнее Микелиса. Два раза в неделю надо было сутки сидеть в сторожке и обходить территорию, смотреть за порядком. Должность так и называлась – смотритель-обходчик.
В сторожке всегда толклись люди. Могильщики здесь переодевались в робы землекопов, а в конце рабочего дня (тогда еще было принято на похоронах бросать деньги на лопату) пропивали свои «чаевые» вместе с женщинами, ухаживавшими за могилами. В сторожке стоял дым коромыслом – охотников выпить на халяву собиралось каждый раз человек десять и больше.
Мне водку пить было неинтересно, поэтому два года трудовой повинности запомнились в основном бесконечными летними прогулками, по вверенной территории. Летом я ничего не делал, да и что я там должен был делать, я понятия не имел. А зимой вообще носа за дверь не высовывал, читал в своей каптерке книжки. Кончилось это раздолье довольно смешно.
Ночью торчать в девятнадцать лет среди могил – занятие не из приятных. Поэтому полные сутки я отдежурил только один раз, в первый рабочий день. Едва стало темнеть, я с романом Достоевского «Униженные и оскорбленные» уселся перед печкой читать. Часов в одиннадцать, когда за окном на кладбище уже ни зги не видно, вдруг началась мистика. В оконный ставень или чуть выше кто-то тихо постучал. Потом еще. И еще: стук-тук-тук, стук-тук-тук… Жуть какая-то. Так продолжалось с небольшими перерывами почти до рассвета. Страха я натерпелся, не передать. Когда начало светать, я, наконец, осмелился выйти наружу. И что я увидел? Наверху, над ставнями, оказалось, приоткрытым слуховое окно, которое на ветру всю ночь легонько постукивало о раму…
Больше я по ночам на кладбище не оставался. Когда начинало темнеть, я дверь на ключ и трамваем – домой, спать. А к шести утра, как ни в чем не бывало — снова на работе. Так продолжалось ровно два года, сколько и требовалось в университете. А потом однажды средь бела дня, пока я дозорил ойкумену, а остальные занимались своим скорбным трудом, нашу сторожку обворовали. Могильщиков оставили без пары бутылок водки и чьи-то ручные часы свистнули. Вот тогда мне припомнили все мои ночи: оказывается, начальство о моей хитрости все прекрасно знало, – и меня торжественно уволили. По собственному желанию.
Это было моим первым официальным местом работы. Неофициальное было еще одно. И, кстати, самое, что ни наесть книжное.
Я учился в классе девятом, а летом работал «калпотером», то есть служащим в зоопарке. Не по части зверей, а по части книг, открыток и туристических буклетов. Я торговал всем этим добром в киоске на главной аллее, будучи оформлен по маминым документам. Так началась моя трудовая молодость.
За всю жизнь я сменил всего шесть мест работы. Последнее, после Национальной библиотеки, в справочнике “Who is who” тоже не указано. В 1997-ом я почти год проработал штатным театральным обозревателем в газете «Бизнес&Балтия» у Гурова. Это был интересный человек.
На моем веку – вот уж, действительно, повезло – мне попались два таких совершенно уникальных начальника: Генрих Новацкий, о котором я писал в библиотечной главе, и Владимир Гуров. Университетский преподаватель, доктор наук, регбист, журналист. Он с нуля создал первую в Латвии и единственную русскую деловую газету, которая, выходя сначала, кажется, раз в неделю, в короткий срок стала лучшим русским ежедневным СМИ в Риге. Судить об этом можно хотя бы потому, что по утрам в трамвае, которым я из Межапарка ездил на работу, если кто-то читал какую-нибудь газету, обычно это была розовая «Бизнес/Балтия». Розовая потому, что издавалась на розовой бумаге.
Гурова постоянно обуревала страсть делать все лучше других. Газета у него получилась очень успешной благодаря хорошо развитому чутью – он понимал, чего хочет новый подписчик. И еще благодаря особому дару привлекать талантливых людей. У него даже технический директор Юра Алексеев – оказался семи пядей во лбу. После Гурова у газеты сменились два редактора, так вот лучшим после него оказался последний – Алексеев.
То, что Гуров всегда говорил: я собрал в своей газете лучшие перья, – совершенная правда. Как правда и то, что эти лучшие перья его в конце концов и сгубили.
Писали тогда все в «Бизнес&Балтии», действительно, интересно. И главное, Гуров ни на кого не давил цензурой. Ему было важно только одно, чтобы писали все по делу и чтобы это легко и с интересом читалось.
Попал я к Гурову тоже интересно. Я ведь театром стал заниматься случайно. До этого, сколько себя помню, то реже, то чаще пописывал статейки для «Вестей Сегодня» – о книгах, о библиотеках и вообще о культуре. Для меня в них важным было выразить свое отношение к предмету. В книжных рецензиях это, наконец, стало получаться. И тогда Наталья Морозова, завотделом культуры, тонкий, опытный журналист, неожиданно предложила мне писать о новых русских спектаклях.
Главное, говорила она, не «отрабатывать» контрамарки, а писать, что считаете нужным. Ну, я и рад стараться, стал выдавать одну рецензию резче другой.
Вначале это всем нравилось. И моя резкость, и мое, как мне кажется, удачное сочетание входившего уже тогда в моду либерального дилетантизма с кое-каким знанием предмета. Как-никак я перелопатил тогда много театральной литературы и по теории критики тоже.
Мои статьи шли в набор без правки и почти без сокращений. Ко мне иногда после спектаклей подходили прямо на улице незнакомые люди и говорили, что я пишу, как- будто читая их мысли.
Я стал печататься даже в самом солидном у нас тогда латышском еженедельнике «Literatura un Maksla». Вскоре у меня вышел небольшой сборник статей, благодаря чему меня приняли в Союз писателей. Верней, все получилось наоборот. Мне сказали – вам пора вступать в СП, но для этого надо издать книжку. Я пошел в издательство, и все получилось как по маслу, без проблем. А через год мне сообщили, что я принят и в Союз театральных деятелей. Я думаю, главную роль сыграло то, что я был единственным тогда русским автором, который о латышских спектаклях – причем обо всех подряд – стал писать в русских СМИ, а о спектаклях Русской драмы, с позиций русского зрителя, – в латышских.
Делал я это всегда без позы, с точки зрения простого зрителя и, главное, для зрителя. Театр как таковой, то есть его интересы и театральная закулиса, меня никогда не занимали. Только спектакли. Точно также меня мало интересует литература в целом и писательская жизнь – я пишу просто о прочитанных книгах. Кстати, поэтому я считаюсь не литературным, а книжным критиком.
Словом, все у меня шло, как говорится, без сучка и задоринки. Я считался не журналистом, а именно критиком, и мне это очень нравилось. Все же добиться в газетном деле такого статуса в советское время, как и в русских СМИ сейчас – не так уж просто.
А вот начальство Русской драмы все это с самого начала раздражало. Помню, тогдашний режиссер Семен Лосев одному человеку как-то при мне стал объяснять, – не знаю, с иронией или всерьез,- что я, дескать, независимый критик и пишу, как хочу. Того аж передернуло.
В конце концов, – я не знаю точно кто именно, но редактора «Вестей Сегодня» и, как я понял, его заместителя тоже, очень толково обработали на предмет того, кто он, мол, такой этот Гарри Гайлит и почему вы ему все позволяете.
Мне тут же «позволять» перестали. Это грозило обернуться для меня самым неприятным образом. И вот тогда, как нельзя кстати, мне вдруг сообщили, что меня хочет видеть Владимир Гуров.
Я к нему пришел, мы поговорили, он по-деловому предложил мне шесть лат за тысячу знаков (в русских СМИ это до сих пор очень приличный гонорар, в среднем почти все тогда получали примерно три-четыре лата, а теперь платят вообще по одному лату за тысячу знаков, даже меньше). И я отработал у него очень продуктивно в штате и вне штата почти два года. Он был мною доволен и я им тоже.
Вообще в «Бизнес&Балтии» тогда работать было приятно. Атмосфера в редакции при Гурове складывалась приподнятая, даже праздничная, как в коллективах успешных людей. Статьи у меня шли по две-три в неделю, и в театры я ходил тоже очень часто. Пригласительные на гастрольные спектакли мне тогда давали чуть ли ни самому первому в редакции.
Но спустя год все как-то вдруг разладилось. Одна напасть пошла за другой.
В том году мы с Ирой последний раз «нелегально» отдыхали в уже всеми забытом и покинутом Доме творчества в Дубултах. Я там очень неудачно упал и сильно расшибся. Врачи, зашивавшие мне голову, не разобрались, что я травмировал еще и шейную часть позвоночника. Спустя полгода я почти перестал ходить. Из штата газеты пришлось уйти. Правда, отлежавшись в больнице, я продолжал на прежних условиях писать для «Бизнес&алтии», но тут случилось другое. Театр достал меня и здесь.
Дело в том, что дерзкие критические статьи на премьеры в такой газете, как «Бизнес&Балтия» (как и в любой большой газете, но в деловой особенно) не так уж безобидны. Кроме простых зрителей, их читают еще и спонсоры театра, делая для себя соответствующие выводы. Хоть и говорят, чем скандальней статья, тем лучшей рекламой она служит для театра, это не всегда и не для всех так. Поэтому театру гораздо удобней, чтобы о его спектаклях писали только доброжелательно, а еще лучше комплиментарно и не более того.
В Русской драме мною были очень недовольны. Завлит театра Зиновий Сегаль, который, когда я первый раз пришел к нему знакомиться, очень убедительно и долго втолковывал мне, чего критик делать не должен и хотел, чтобы я каждую рецензию прежде всего показывал ему, а потом уже отдавал в редакцию, в одном своем интервью на Домской площади буквально сравнял меня с землей. (Между прочим, потом, выйдя на пенсию и оказавшись театру ненужным, он при каждой встрече говорил: ты единственный, кто способен писать толково об их спектаклях).
Актер Русской драмы Яков Рафальсон тогда же умудрился напечатать в «Ригас Балсс» – она еще выходила на русском языке — очень резкое письмо (имел полное право!) о том, что Гарри Гайлит ничего не понимает в театре… Были три или четыре случая, когда администратор Рижской драмы получала от директора строжайшее указание не выдавать мне контрамарки. Дескать, нечего – пусть ходит «через кассу». Только я все равно гнул свое – никаких контактов и отношений с театральной тусовкой не заводить. Это для критика всегда важно. (Не случайно театральным обозревателям американской «The Times» даже вменяется в обязанность покупать билеты на премьеры за редакционные деньги). И вот за это меня и старались как-нибудь нейтрализовать.
(Что значит – за это? Это значит, что я пресекал любую возможность как-то повлиять на мое мнение и отношение к театру. Всякий, кто тусовался с людьми театра, обязательно подпадал под их влияние и начинал писать о нем как свой человек. Начинал писать для театра, а не для зрителя. Актеры, режиссеры и особенно театральное руководство обычно считают, что любая их продукция хороша и достойна всяческих похвал. Это далеко не так).
Не знаю, специально ли Гурова примерно в то же время пригласили в Совет гарантов Русской драмы и даже выбрали председателем, или со мной это никак не было связано, только вскоре он позвал меня к себе. Закрыв на ключ дверь, и, чувствуя себя, как я понял, самым неприятнейшим образом, он стал путано объяснять, что будучи одним из гарантов театра, он больше не может печатать в своей газете мои критические статьи о Русской драме. (Примерно тогда же, как я понимаю, похожий разговор состоялся и в газете «Час» с театральным обозревателем Майей Халтуриной — она тоже обычно позволяла себе писать о Русской драме так, как считала должным. А владелец ее газеты Алексей Шейнин уже состоял членом Совета гарантов театра).
Замом у Гурова (или все еще завом по культуре, сейчас не припомню) в то время работал его тезка Владимир Вигман. Человек талантливый и умный, но… У него с директором Русской драмы были самые приятельские отношения, и это тоже мне мешало писать о Русской драме так, как я считал нужным. Короче, в конце концов, нам втроем пришлось договариваться о моем дальнейшем статусе в газете. Какую-то свободу действий мне еще на время оставили, но ограничения поставили серьезные.
Потом вдруг вслед за Вигманом в «Бизнес&Балтии» появилась Татьяна Фаст. Раньше они вдвоем издавали очень благостную, позитивную «Балтийскую газету» – издание, предназначавшееся для сливок общества. Автура там состояла преимущественно из людей известных и успешных. Но однажды весь небольшой коллектив «Балтийской газеты» – в полном составе – неожиданно взял и ушел на месяц в отпуск. Читателя оставили без газеты. Поэтому не удивительно, что, когда они вернулись на работу, оказалось, что газеты больше нет.
Теперь Фаст – тоже, как золотое перо,- приглянулась Гурову. И, я уж не знаю, что у них там произошло, но очень скоро и для всех, как снег на голову, Гуров решил отойти от дел. Он как бы становился президентом издательского дома, а главным редактором «Бизнес&Балтии» вместо себя назначил именно Фаст. То есть практически отдал ей в белы рученьки свое детище, свою гордость, свое главное дело всей жизни. (Сделавшее, между прочим, его самого фигурой чуть ли ни номер один в мире русских СМИ в Латвии).
Дальше больше, Гуров, тоже для всех неожиданно, стал вдруг человеком закрытым, начал запираться в своем новом кабинете на какой-то хитрый автоматический замок и совершенно перестал общаться с сотрудниками, за исключением главного редактора и его зама.
Вот тогда и полетели из газеты все его золотые перья. Некоторые уходили сами, кого-то увольняли. Мне было отказано в месте, кажется, последнему из тех, кто занимался культурой. Я еще, помню, совершенно убитый, зашел к Гурову и, после очень короткого разговора, на прощание сказал ему, что, позволив выставить из газеты всю старую гвардию, он рискует быть выставленным из им же созданной «Бизнес&Балтии» последним.
Гуров мои слова воспринял как оскорбление и сказал, что больше никогда не подаст мне руки.
Руку он мне через полгода все-таки пожал – мы с ним однажды столкнулись на троллейбусной остановке у Дома печати. В это время он, после каких-то мне неизвестных, но очень серьезных неприятностей, был там уже не у дел и дал мне понять, что я в своих прогнозах относительно него оказался совершенно прав.
Еще он тогда, как мне показалось – с горечью, сказал, что газетное дело его больше не интересует и что он решил впредь заниматься только преподаванием и бизнесом.
Спустя еще некоторое время Гуров трагически погиб. Ночью заснул за рулем и врезался в опору моста. Думаю, это произошло не по воле случая. Еще когда он был редактором, мы замечали, что его что-то гложет, словно он страдает от какой-то серьезной хвори. Все вместе его, наверное, и толкнуло на роковой шаг. Он был человеком крутым, собранным, знающими, чего хочет от жизни, и далеко не робкого десятка. Умел делать то, что считал необходимым, и добиваться наилучших результатов. Такие за рулем не засыпают. Тем более перед бетонной опорой моста.
* * *
С журналистикой Гуров порвал не случайно. Русская пресса в Латвии по природе своей очень депрессивна. Может быть, не столько даже по содержанию, сколько по влиянию на читателя. Ее политический гонор деструктивен. Издатели это чувствуют, но сделать ничего не могут. Они требуют позитива, нашпиговывают свои газеты желтизной и развлекухой, не понимая, что анекдоты, афоризмы, гороскопы и перемывание косточек звездам не поднимают настроение читателя, а наоборот, как наркотики, его угнетают.
Обилие деструктивной политической критики и разгул т. н. «свободы слова», а на самом деле обычной вседозволенности, когда журналисты пишут не правду, а что левая нога велит, деморализуют читателя. Он перестает читать газеты. Во-первых, потому, что все в них – осетринка второй свежести. (Я, например, весь этот новостной материал узнаю накануне по радио и телевидению). Во-вторых, любую газету теперь можно просмотреть за пять минут, поэтому СМИ сегодня не стоят тех денег, что за них берут продавцы. Какую статью в нашей русской прессе ни станешь читать, в ней вместо анализа или комментариев просто напросто подробно пережевывается та информациия, которая уже изложена в лите, т. е. в вводном абзаце.
Но что печальней всего, русская пресса не сплачивает русских, а натравливает их друг на друга. Впрочем, это, может быть, не только ее вина. Неслучайно говорят, что больше ни у кого нет таких жутких противоречий как среди русских, где бы они ни жили – в той же России или в диаспоре. Иногда даже смеются, что только в этом сегодня русский мир и един. Оно и понятно, если разобраться, из чего эти противоречия вырастают.
На самом деле с единством русских все гораздо серьезней. Источник этого единства известен, он – в глыбе русской культуры, которая своими идеями, понятиями и ценностями объединяет не только самих русских, но и множество других народов. Наднациональность, т. е. готовность пренебречь своей национальной идентификацией ради чего-то большего и совершенного, рождается у нас тягой к русской культуре. Но это единство существует лишь до тех пор, пока мы не выходим за пределы влияния идей, понятий и ценностей, которые русской культуре присущи.
Например, в США, где все определяется мультикультурализмом, такой общности, мы не увидим. Неслучайно там процветает индивидуалистская мораль, когда своя рубаха ближе к телу и любая хата – с краю. Там просто нет такой монолитной, многовековой и сильно развитой культуры, способной всех объединить общим языком и общепризнанной системой этических и эстетических канонов.
Но в чем тогда источник всех наших разногласий, противоречий и различий?
Я думаю, как раз в том, отчего мы все недавно отказались и в результате развалили страну. В идеологии. Верней, теперь уже в отсутствии таковой.
G. G. 2012-2017