1
МАЛЬЧИК НА ДЕЛЬФИНЕ. Часть IV
Воспоминания и размышления
Три кита и яблоко раздора
Сегодня мы идем в библиотеку, когда больше негде достать нужную книгу. Но чаще уже даже не идем. Раньше было иначе. Книга с детства становилась культом. Привычка к чтению считалась такой же естественной, как музицирование в дворянских семьях царской России. Читать приучали с детства и в обязательном порядке.
В школе детей уже приобщали к библиотекам. А там практиковался прямо «тоталитарный» метод. В мое время, например нельзя было просто взять почитать то, что хотелось – Купера, Майн Рида или «про шпионов», – без непременной нагрузки. Одну книгу давали по желанию, и к ней обязательно надо было взять еще две научно-популярных брошюры. Конечно, это было вопиющим нарушением прав человека. Ребенка принуждали читать ненужные ему умные книжки. Но так мы и научались чему-нибудь и как-нибудь.
Что сказал Борхес
Мы об этом не задумываемся, но ведь книги – это отдельный мир, целая галактика с миллионами жизней и судеб. Берешь книгу с полки, листаешь — и ты уже в другом измерении. Как на другой планете. Только жизнь там такая же, как у нас.
Борхес называл библиотеки – Вселенной. Бесконечной и всегда существующей, независимо от того, нуждаемся мы в ней или нет. Это мы с вами бренны, а она вечна.
Личных, домашних библиотек это касается в еще большей степени. Они, кроме всего прочего, выполняют терапевтическую функцию. Книги, даже нечитанные, создают в доме особую ауру, потому что держат нас в готовности прочесть их. Можно назвать это предвкушением будущего или ожиданием счастья – как угодно. Не даром парапсихологи и прочие мистики считают, что книги нельзя выбрасывать. Из-за этого происходит слом эмоционального фона или того, что иногда называют четвертым измерением, в котором человек живет духовно.
Что еще интересно – без библиотек можно жить и, как говорится, не тужить. Но стоит вам однажды зачем-то в библиотеку зайти и вы непременно рано или поздно придете сюда (или в другую библиотеку) еще раз.
Практически, любой образованный человек, хоть пару раз, но в городскую библиотеку заглянул. А вот в большие публичные и научные библиотеки приходит не каждый. У нас их три. Не знаю, как сейчас, а раньше они жестко соперничали одна с другой. Я в каждой из них какое-то время работал и, кажется, понял, в чем там было яблоко раздора.
В Госку – Государственную или нынешнюю Национальную библиотеку – я попал, став студентом. Не помню, был ли я уже записан в университетскую Научную библиотеку? Наверно, да, чтобы брать учебники. А в Госку впервые пришел сам – за «Лекциями по психоанализу» Фрейда. Тогда мы все бредили импрессионистами, Фрейдом и Ницше. «История импрессионизма» Ревалда как раз только что вышла на русском языке. А вот с Фрейдом было туго. Его книги не считались запрещенной литературой, но они находились в особом хранилище и интерес к ним, скажем так, не поощрялся.
Вот тогда я и понял, какие возможности таятся в этом заведении с запутанными, как мне сперва казалось, каталогами, прохладными читальными залами и специфическим запахом большого количества книг. Я стал завсегдатаем Госки, еще не догадываясь, что это всерьез и навсегда.
В Научную библиотеку университета мы все ходили по необходимости – готовиться к семинарам, контрольным и зачетам. А в Госку – «для интереса». Как в храм. Наверное, в подкорке у меня тогда уже жило предчувствие, что здесь я потом отработаю библиографом двадцать с лишним лет своей жизни и даже получу корочку почетного читателя Национальной библиотеки.
Борхес Второй, рижский
Но это произойдет спустя годы. А сперва мне потрясающе повезло – после филфака меня распределили на работу в университетскую Научку. Причем сразу в библиографический отдел – на библиотечный Олимп. Там в то время витийствовал легендарный Генрих Новацкий. Уникальный человек старой закваски, энциклопедист и полиглот, знаток классической филологии и философии, переводчик-латинист и большой поэт в душе. На латышском языке весь Гомер и многое другое из древней греко-римской литературы до сих пор издается в его переводах.
Новацкий везде был что называется душой компании. Он входил в разные научные и издательские комиссии и советы. Телефон в отделе он только из-за скромности не позволял ставить на свой стол заведующего отделом, но звонили постоянно, практически, ему одному. Лишь в последние два месяца жизни, уже смертельно больной (о чем никто у нас не догадывался, так он умел себя держать) Новацкий удлинил шнур, и приходя на работу, брал телефон на свой стол.
В библиотеке не было, кажется, ни одного служащего, вплоть до простых контролеров, который не обращался к нему по какому-нибудь делу. Новацкий считался «профессиональным достоянием» библиотеки. Если бы в НБ ввели должность директора по науке, им разумеется, стал бы Новацкий. Все организационные дела любой сложности, все проекты и планы обязательно согласовывались с ним. Даже когда последние год или полтора он уже не заведовал отделом.
Все юбилеи и праздники тоже организовывал лично он. А если собрать все его спичи, стихи, юбилейные карикатуры и дружеские шаржи – Новацкий прекрасно рисовал и писал акварелью, – получился бы не один том «собрания сочинений». Поэтому, когда его вдруг не стало, у всех возникло ощущение, что НБ лишилась своего стержня, так крепко все здесь было завязано на Новацком. Издание научных сборников, библиографических пособий, даже наше участие в составлении первой трехтомной Латышской энциклопедии – во все это многие из нас ввязывались, казалось, исключительно потому, что у самого Новацкого просто на все не хватало ни рук, ни времени.
Работая с Новацким, все его коллеги были прекрасно подкованы в библиотечной этике. Нигде больше, – ни в Фундаментальной библиотеке Академии наук и ее филиале им. Мисиня, ни в хорошо отлаженных структурах Государственной библиотеки – я не видел такого подвижнического отношения к делу, как в НБ. Только в Научке царил этот необычный, возвышенный дух преданности книге и ко всему, что с ней связано.
Я уж не говорю, что для каждого из нас было немыслимо книгу украсть. Даже держать ее в руках и перелистывать здесь умели по особому, с каким-то необычным артистизмом.. Хотя внешне такое почти религиозное поклонение книге вроде как и не было особенно заметно. Оно больше проявлялось – даже не знаю, как это точнее сказать,- в академизме вряд ли, потому что вся работа в Научке наоборот велась со студентами и для них. Никто из нас педантом тоже не был, хотя каждый помнил, что точность – это вежливость королей. Наверное, подход был ко всему научный – не даром так называлась и сама библиотека.
Яблоко раздора
Академизм в большой степени всегда был свойственен Фундаментальной библиотеке Академии наук. Я с ней был связан, когда еще в помине не было нового здания в Шмерли. Весь центральный аппарат тогда находился на ул. Вагнера, в Старом Городе, а филиал Мисиня – на Школьной улице, в затейливом, напоминающем древний замок, доме старинной постройки. Здесь я проходил свои студенческие практики и писал дипломную работу.
В Мисиня и главном здании ФБ работать было интересно, а в Научке во всех отношениях комфортно. Перейдя после Научки в газету, я года через два все же не выдержал – голые стены без книжных полок меня просто угнетали,- и опять вернулся в библиотеку. Но уже в Госку. Здесь работа для меня всегда была службой. Попробую объяснить – почему.
В Научной библиотеке – потом я с этим столкнулся и в Госке тоже, – дурным тоном считалось, если не удавалось найти нужную информацию, обращаться за помощью в чужие библиотеки. Разве что иногда, в случаях крайней необходимости, это делал обычно сам Новацкий. Он предпочитал всегда звонить в Мисиня, потому что там имелись специальные картотеки и каталоги, каких не было больше нигде.
Между тремя библиотеками существовало негласное соперничество, переходившее иногда чуть ли ни в вражду. В Госке в отделе Летоники работал тогда заведующим известный историк книги Алексей Апинис. Фигура для Госки равная Новацкому. Апинис был моим дипломным руководителем, что Новацкому не очень нравилось. А назначили мне его в руководители только потому, что он писал свои научные статьи и по-русски, и по-латышски. Человек он был такой же сведущий, как Новацкий, но страшный педант, что вызывало иногда у него самого улыбку. В отличие от Новацкого, демократичного и легкого в общении, Апинис со всеми держал дистанцию. Так вот с Новацким они в своей науке чего-то не поделили и настолько серьезно, что казалось, из-за этого, собственно, и началось соперничество между НБ и Гоской. Я так считал тоже, пока сам не стал работать в Госке.
И тут мне многое стало ясно. Причина была совсем в другом. Совсем не в научных разногласиях, а в подходе к делу. Фундаментальная библиотека всегда блюла честь мундира, потому что имела статус НИИ Академии наук. Работники здесь подобрались в основном склонные к педантичной научной деятельности, но в науке почему-либо не состоявшиеся. Академизм здесь у всех в крови по сей день. Кроме того, и это особенно касается филиала Мисиня, в ФБ все определял дух сохранения национальной идентичности.
В Государственной служивый контингент собрался попроще. Тоже латышский, но в основном с специальным библиотечным образованием. Там всегда больше уделялось внимания и вообще было важно владеть не самой информацией, а лишь методами ее поиска.
Если Госку можно сравнить с фабрикой, где общение с читателем поставлено на конвейер, и не всегда разберешь, как говорил Райкин, «кто пуговицы пришивал», то в Научной библиотеке, во всяком случае при Новацком, очень многое, если не все, определяла штучная работа. Обслуженный по первому разряду читатель уходил домой, а поиск интересующих его материалов продолжался, чтобы когда тот придет в следующий раз, ему предложить что-то новенькое. НБ, как и сам университет, – это обучающее заведение. Потому и работники здесь всегда подбирались универсального профиля – образованные, думающие, зараженные энтузиазмом интеллектуалы. Что, например, для методистов Госки, всегда было хуже горькой редьки. Интеллектуалам здесь, если такие появлялись, отдавали должное, но держались от них на расстоянии. Коллектив в Научке был, кстати, всегда смешанный. Это тоже многим не нравилось. И наконец, наверное, самое главное, что отличало Научку от других библиотек и даже делало ее в каком-то смысле белой вороной, было то обстоятельство, что она методически подчинялось не минкульту, а министерству образования. Причем,- это тоже существенно, – не местному, а союзному. И выходит – она ни Госке, ни Фундаментальной не чета.
Дом творчества писателей – как это было
Рижское взморье всегда было Меккой для русских писателей. Сюда приезжали поработать даже те, кто перебрался перед самой перестройкой на Запад. Роскошные европейские курорты они предпочитали нашему взморью не только летом, но и зимой. Если вспомнить все, что было написано русскими писателями только в Доме творчества в Дубултах, получится громадный список.
Пресеклась тропа писательская к Янтарному берегу только после ликвидации дубултского ДТ. Хотя многие из них продолжают посещать Юрмалу по сей день. Тем более, что Дом творчества в последнее время опять восстановлен. Правда, теперь он может принять количество постояльцев раз в сто меньше, чем в былые времена, но тем не менее Дом творчества писателей в Дубултах существует.
dom_tvorchestva
Дом творчества в пору своего расцвета.
Конец 70-х гг.
Впрочем, традиция приезжать сюда у русских писателей возникла гораздо раньше, чем был открыт этот дом. Все вообще обстояло совсем наоборот. Сама идея построить здесь пансионат для писателей как раз потому и возникла, что очень многие из них привыкли приезжать сюда на летние месяцы еще со времен 19 века. Об этом напоминает и одна из улиц в Дубултах, которая получила название Гончарова в честь известного русского прозаика.
С чего все пошло
Считается, что впервые Гончаров приехал на Рижское взморье в 1880 году. Но это не верно. Он появился здесь по меньшей мере на год раньше, о чем сообщила тогда крупнейшая рижская русская газета. «На нашем морском берегу в настоящее время проживают редкие гости, – писал в 1879 году 24 июля корреспондент «Рижского вестника», – наш знаменитый писатель Иван Александрович Гончаров, творец «Обломова», «Обыкновенной истории», «Обрыва» и других хорошо знакомых публике произведений, и Николай Семенович Лесков-Стебницкий – писатель, также пользующийся большой известностью».
Об этом же в своей книге об отце сообщает сын Лескова, рассказывая как писатель в 1879 году на концерте в Дуббельнском парке знакомил своих воспитанников Николая и Михаила Бубновых с отдыхавшим там же Гончаровым.
В архиве Лескова есть интересный автограф – дарственная надпись Гончарову на книге Лескова «Мелочи архиерейской жизни», изданной в Петербурге как раз в 1879 году. Число и месяц под надписью не проставлены.
* * *
На Рижском взморье Лесков и Гончаров встречались много раз. Тут они жили месяцами — отдыхали и работали. Лесков впервые приехал на Рижское взморье в 1863 году. Он был послан тогда министром просвещения Головиным в Ригу для изучения вопроса о старообрядческих школах. Тогда был актуален вопрос о русских школах для детей старообрядцев, и Лесков как раз в своем докладе российскому министру писал о необходимости дать официальное разрешение на их существование.
Приезжал Лесков с конфиденциальными поручениями в Ригу и в 7О-80 годы. В один из приездов он так был взбешен пренебрежительным отношением немцев в Латвии к русской культуре, что устроил крупный скандал. Инцидент едва не завершился дуэлью. Впрочем, Лесков хорошо понимал, что дело не столько даже в хамском отношении немцев, сколько в заигрывании с ними российского правительства и в «германофильской политике» генерал- губернатора Александра Суворова.
Свои отчеты Лесков составлял, должно быть, на одной из взморских дач и, наверное, не без участия Гончарова. Правда, у Гончарова тогда здесь были свои дела тоже – на Рижское взморье он приезжал в основном лечиться. В 1880 году он даже решился сделать в Риге сложную операцию. Оба писателя были, конечно, знакомы еще по Петербургу, но по-настоящему их сблизила «дачная жизнь».
Здесь жили «литераты»
В 1879 году 15 июня Лесков в очередной раз отправился из Петербурга на Рижское взморье, прихватив с собой свежие экземпляры своей новой книги «Мелочи архиерейской жизни». Как обычно, он остановился в Карлсбаде (Меллужи-Пумпури) в пансионате отставного прусского унтер-офицера Регезеля. О своей жизни здесь он писал в письме редактору журнала «Русский рабочий» Марии Пейкер: «Я поселился согласно совету Эйхвальда на берегу моря в 1,5 верстах от Дуббельна, в местечке Карлсбад. Место тихое, обитаемое «литератами» (латышское «литераторы». – Г. Г.). Все дачи – в сосновом лесу, грунт песчаный, море мелкое и мало соленое; живу в Анцен-Гаузе. Это длинный, как фабрика, дощатый сарай с окнами. Посередине идет коридор, и по обеим сторонам кельи, из которых из одной в другую все слышно, так что надо чихать и сморкаться с осторожностью, которой немецкие «литераты», к сожалению, напрасно не соблюдают. Живу я «на харчах у немца», и харчи эти очень плохи. Прислуга не говорит ни на каком человеческом языке… Скуки здесь вдоволь, а грубо циничного немецкого разврата еще более».
Но Карлсбат привлекал Лескова как тихое уединенное место, где ему никто не мог помешать работать. То, что все вокруг говорили не по-русски, его вполне устраивало – не приходилось отвлекаться. За месяц, проведенный в тот приезд, ему удалось сделать достаточно много. Здесь были написаны рассказы «Однодум», «Шерамур», заново переделан «Честное слово», закончены «Архиерейские встречи».
«Работы у меня много,— сообщает Лесков в письме к Пейкер, – и не знаю, как ее переделать. Желаю все это кончить здесь до 20—25 июля…»
Карлсбат давал возможность писателю совмещать приятное с полезным. «Купанье в море мне всегда приносило пользу, да и работается в этих купальных городах прекрасно», – писал он в письме.
Тишина, покой, удаленность от шумных центров Рижского взморья – Майоренгофа и Эдинбурга (Майори и Булдури) уже тогда делали Карлсбад любимым местом отдыха художников, писателей, музыкантов. К тому же относительно невысокие цены на дачи позволяли даже при скромном достатке находиться здесь достаточно продолжительное время. Как написано в одном из старых путеводителей по Рижскому взморью, «Карлсбад посещается преимущественно лицами, желающими жить летом у моря при ограниченности расходов. Местность эта, где еще повсюду видны хижины рыбаков, огороды, пашни и поля, дает возможность посетителям созерцать природу в ее совершенной простоте и находить успокоение, наслаждаясь скромной сельской жизнью и пользуясь в то же время морскими купаниями.».
Общался Лесков преимущественно с Гончаровым. После многочасовой работы за столом Лесков отправлялся пляжем в Дуббельн. Шел бодро, без остановок. Это был излюбленный маршрут писателя. Многие гуляющие по штранду летом 1879 года обращали внимание на человека, быстро шагавшего в сторону Дуббельна. Лесков спешил к Гончарову. Писатели встречались часто. Гуляли, беседовали. Нередко они вместе ездили в Ригу, где посещали редакцию «Рижского вестника». У них там было много знакомых, редактора газеты Чешихина тоже оба знали очень хорошо. В одном из писем друзьям Лесков даже в качестве обратного адреса называет «Рижский вестник». Должно быть, так корреспонденцию получать было быстрее.
Лесков с Гончаровым из числа российских писателей были, так сказать, первопроходцами нашей Юрмалы. За ними потянулись другие, постепенно обживая Рижское взморье все больше и больше. Карлсбад выбирали уже не все. Кому позволяли средства, селились поближе к Гончарову, когда он сюда приезжал. А когда нет, по его наводке снимали комнаты, в которых прежде жил он.
Со временем вокруг нынешней ул. Гончарова образовалась своеобразная писательская колония. Сразу после второй мировой войны, в 1946 году, одну из самых больших здешних дач решено было преобразовать в постоянный пансионат для писателей. Так родился этот Дом творчества в Дубултах. Тысячи людей – писатели с семьями и не писатели, а просто читатели, – любили здесь жить из сезона в сезон, пока Дом творчества находился на московском попечении.
Что осталось теперь от «писательской колонии» для нынешних «литератов»? А почти ничего. Один-единственный двухэтажный особнячок с большим балконом. Раньше он назывался детским корпусом, потому что сюда в основном селили постояльцев с маленькими детьми. И пятачок территории вокруг него, огрызок большого красивого парка.
Сам я впервые попал в дубултский Дом творчества еще первокурсником, зимой 61-го или в самом начале 62-го года. Нас было два-три человека. Мы приехали сюда морозным утром звать живших в то время тут московских прозаиков Аксенова и Гладилина на встречу с университетскими студентами-филологами. Наши тогдашние кумиры, сильно помятые и заросшие после мощного подпития щетиной, еще как следует не проспались, и мысли их были, естественно, об одном – поскорей опохмелиться.
* * *
После этого случая, часто проезжая на электричке мимо обители великих мира сего, я поглядывал на Дом творчества писателей с ухмылкой и чувством некоторой брезгливости. До тех пор, как спустя лет двенадцать после той памятной встречи с любимыми писателями, в 1974 году, уже и сам занимаясь литературным трудом, я приехал сюда с женой ранней осенью, чтобы провести здесь совершенно очаровательный месяц отпуска. Тогда я и полюбил это необычное место. Мы стали приезжать сюда каждый год. Отдыхать и работать здесь было большим удовольствием. И это не пустые слова, мне было с чем сравнивать. Перед этим я ездил с отцом в такие же пансионаты художников – в Гурзуфе и у нас в Дзинтари. Оба они с дубултским не шли тогда ни в какое сравнение.
aksenov_1963
Василий Аксенов в Дубулты.
1963 год
Сейчас бывший писательский Дом творчества мне видится как странный феномен. Здание осталось, а дома нет. Да и сама десятиэтажка не то, что стала какой-то чужой, она мне теперь напоминает огромного переродившегося монстра. Змий о трех головах – не подходи, съем. Легко взлетавшая к небесам стройная высотка солнечных 70—80 гг. после основательной перестройки и реконструкции превратился в неуклюжего тяжеловеса, присевшего перед прыжком, который сделать ему не дано.
В закрытом вольере вокруг бетонной махины с частными жилыми квартирами теперь одиноко и пусто. А ведь еще пятнадцать лет назад этот дом, как гостеприимный мудрец, принимал любых гостей, лишь бы приезжали. А когда его официально закрыли и только на летние месяцы сюда наведывались лишь несколько его верных поклонников, он стоял насупившись, как скособоченный хворью старик. Хотя отроду ему тогда было не больше двадцати лет.
У синего моря…
Вскоре после того, как здесь официально был создан Дом творчества Союза советских писателей, он сильно разросся. В его комплекс входили уже семь двух и трехэтажных дач. Позднее центральное здание со столовой снесли и в 70-ом вместо него построили двукрылую десятиэтажку на 90 номеров. В самые жаркие годы, когда наплыв отдыхающих на рижском взморье был особенно велик, летом в этих номерах одновременно размещалось человек двести
Я читал разные воспоминания о Дубултском Доме писателей, но как ни странно, все они посвящены только людям, которые здесь бывали. И ни строчки о нем самом – о том, как тут было хорошо. Ведь здесь перебывало очень много народу (как всегдашних постояльцев, так и совсем чужих, далеких от писательского дела людей) именно потому, что место это было райское. Описания самого Дома творчества, известной на весь мир жемчужины Юрмалы, не осталось, наверное, потому, что никто не мог даже предположить, что однажды он будет самым варварским образом ликвидирован.
Литераторы приезжали сюда в любое время года с предвкушением радости и творческих удач. Потому что из всех писательских здравниц, – а у Литфонда СССР во второй половине прошлого века их насчитывалось с десяток, если не больше, – эта, дубултская здравница, считалась даже не самой лучшей, а просто идеальной.
Изумительным было само место – на дюне, в сосновом лесу, в двух шагах от моря. Выйдешь из вестибюля, обогнешь здание и по каменным ступенькам спускаешься на пляж. С другой стороны – рукой подать до реки Лиелупе и до железнодорожной станции. От реки до моря – 320 метров. В ветреную погоду все обычно гуляли по роскошному парку. С декоративным прудом, романтический гротом, теннисным кортом, розарием и скамейками в самых укромных местах.
У каждый корпуса было свое название. Далеко на окраине парка стоял Директорский дом. Двухэтажная развалюха, в которой в теплое время года жил сам глава Дома творчества Михаил Бауман. Он директорcтвовал чуть ли не с первого дня основания Дома творчества. Там же обитала и приближенная обслуга.
Импозантный белый каменный особняк посередине парка, с большим балконом и прохладным в жаркую погоду холлом, почему-то назывался шведским домом. Или – домом Чаковского. Известный в свое время писатель и редактор «Литературной газеты», сделавший из нее первое в Союзе «оппозиционное издание», Александр Чаковский был в Дубултах особо привечаемой фигурой и останавливался всегда только в своих шведских апартаментах.
Между белым особняком и пляжем стояло коричневое деревянное здание – дом Паустовского. Тоже с балконом, и тоже на шведский манер. Здесь, в одной из небольших комнат, Паустовский написал свою знаменитую книгу «Золотая роза». Поздней, уже в годы застоя, когда в Дубулты повадился приезжать первый секретарь СП СССР Марков, почему-то тогда тоже считавшийся очень известным писателем, а на самом деле обычный совписовский функционер и член ЦК КПСС, этот особняк был переоборудован, специально для таких, как он, особ с челядью и для зарубежных гостей. Этих двух зданий Дом творчества лишился в годы перестройки в первую очередь. У белого особняка нашлись хозяева, а в «виллу Маркова» въехал с семьей какой-то горе-банкир со сломанной ногой. Вскоре он прогорел, лишившись и банка, и этого особняка.
Все в очередь!
Сам Дом творчества, даже потеряв свои лучшие коттеджи, в годы горбачевщины продолжал еще функционировать на полную катушку. Путевку сюда достать было очень сложно. Чем же он так всех привлекал?
Кроме того, что главный его, высотный корпус стоял как бы одновременно в трех целебных зонах – в дюнной зоне, в лесу и у реки – у него было еще много и других достоинств. Это место считалось тихим центром Юрмалы. Рукой было подать до Риги. Рядом почта, магазины, рестораны. Респектабельные соседи – в двух шагах находился санаторий Морского флота СССР, дача Косыгина, Дома телевизионщиков и Совета Министров…
Но гораздо важней всего этого было внутреннее обустройство высотного здания. Внизу в отдельном крыле располагалась огромная общая столовая с окном во всю стену, выходившем на пруд и речку вдалеке, с пробегавшими по ее берегу электричками. Кроме столовой, на первом этаже находилась хорошая поликлиника со всеми причитающимися курортными службами и неплохим персоналом. Ну и, наконец, самое главное – номера! Со второго этажа по девятый. В высотном корпусе Дома творчества все девяносто номеров были люксами. По четыре двухкомнатных и шесть однокомнатных на каждом этаже. Они были спланированы специально с таким расчетом, чтобы пишущему человеку было удобно работать и ничего его не отвлекало.
Я, когда впервые сюда приехал и нам с женой дали двухкомнатный номер с кабинетом и спальней, удивлен был тем, что в комнатах оказалось семь дверей. Комфорт в сочетании с подчеркнутой простотой всегда производит сильное впечатление.
s_zhenoj_80e
С женой Ириной Карклиной – Гофт, Дубулты,
Начало 80-х гг.
В дни заезда каждый стремился успеть оформить свою прописку как можно раньше, чтобы получить именно тот номер, а верней – этаж, который хотелось. Уже с утра в вестибюле выстраивалась огромная очередь, и смешно было смотреть на такое количество инженеров человеческих душ и прочих душегубов.
Писателям, отмеченным особыми регалиями и стотысячными тиражами, доставались самые престижные – высокие этажи. Там из окна, как на ладони, видны были море, верхушки сосен и закат по вечерам. Интерьер в верхних номерах тоже был поновей и подороже. Переводчиков, критиков и прочий литературный люд помельче селили на этажах со второго по шестой. Здесь все было попроще, но зато, когда отключался лифт, а это обязательно происходило раз или два в каждый заезд, проблем спуститься вниз или подняться к себе в номер, можно считать, не было никаких.
Получив ключи, многие, побросав свои чемоданы прямо в вестибюле, спешили в столовую застолбить места. Мы с женой приезжали пораньше, чтобы успеть занять два наших стола, за которыми всегда собиралась одна и та же компания. Москвичи – поэт Лисянский с женой и прозаик Кардашева, замредактора ленинградского журнала «Нева» Корнев с женой, мы вдвоем и кто-нибудь восьмой. Что касается столовой, тут был еще один секрет, который мы в голову не брали. У огромных окон сажали обычно только кого-нибудь из совписовских шишек, поэтому официантки обслуживали их ряды в первую очередь. Это считалось престижным и для многих – важным.
G. G. 2012-2017