Вопросы и ответы к дискуссии о современном состоянии русской поэзии
Гарри Гайлит:
1. Какие процессы характерны для современной латышской поэзии?
Несмотря на то, что я когда-то занимался переводами латышской прозы на русский язык, должен сказать, что сегодня ни латышская проза, ни латышская поэзия, меня не интересуют. Точно также, сколько я знаю, не интересна сейчас латышская литература и подавляющему большинству русской читающей публики. Объясню почему: за последние двадцать лет общественное сознание латышей под влиянием националистических настроений шагнуло не вперед, а наоборот - отступило далеко назад. Естественно, что это самым непосредственным образом сказалось и на всей их духовной жизни. Между тем литературные интересы русской читающей публики остались прежними — теми же, что и десять, и двадцать, и тридцать лет назад. Любые проявления провинциального национализма, как и провинциализма в целом, ей неприятны и чужды.
Можно объяснить такое отношение к латышской литературе и, так сказать, изнутри. Андрис Колбергс в своей книге воспоминаний говорит: «Латышская художественная литература стоит на краю могилы, еще немного – и она окажется в ней». В самом деле, на первый взгляд сегодня издается книг на латышском языке неизмеримо больше, чем, скажем, в годы советского застоя. Но сами латыши жалуются, что от этого уровень латышской литературы не возрос. И не мог возрасти, потому что, кроме всего прочего, теперешние латышские авторы стремятся равняться вовсе не на шедевры мировой литературы, а на современный европейский и американский середнячок. Так проще оказалось жить. Читать их стало неинтересно. Поэтому о процессах в латышской литературе говорить не буду — я с ними просто не знаком.
2. Что происходит с русской поэзией Латвии в последние годы?
Начать, наверное, надо с того, что русским поэтам у нас негде печататься. Стихи для русских СМИ в Латвии – давно уже не формат. Если во времена советского застоя почти все уважающие себя СМИ снисходили до того, чтобы хоть как-то отражать литературную жизнь, то сегодня они литературу во всех ее проявлениях боятся, как черт ладана. Литература,- и поэзия особенно,- заставляют человека чувствовать и думать, иметь собственное мнение. Но как раз это — частное мнение, субъективный взгляд на мир и любое философствование в нашей повседневной печати не приветствуются.
А коли печатать свои стихи поэтам негде, то и критика в их адрес тоже отсутствует. И уже одно это влечет за собой невзыскательность и нетребовательность к тому, что делаешь.
Но это лишь одна сторона проблемы. Есть и другая, может быть, более важная. Поэт всегда растет, по крайней мере, духовно вместе со своей аудиторией, со своими читателями. Не в смысле, что он догоняет их, а наоборот – норовит обогнать и повести за собой. Стихи только тогда стихи, когда они жгут сердца. Наши поэты, мне кажется, не только не растут, но и забыли, что к этому надо стремиться. Они больше не испытывают такой потребности – им уже не нужны ни стадионы, ни концертные залы, ни многотысячные тиражи книг, которые в былые времена у многих поэтов раскупались со свистом. Что, между прочим, подстегивало творческий азарт, вызывало нормальное соперничество и желание увлечь, вдохновить читателя, поднять его на крыло. А сегодня? Какой читатель, какие залы? Осенью в Балтийской академии состоялась встреча с нашими местными и приезжими поэтами. Вы знаете, кто пришел на встречу? Думаете, навалили студенты? Небольшой зал не был заполнен даже на половину. Пришла крохотная часть рижской поэтической тусовки. Поэты читали стихи поэтам, не более того. И это еще сказано «высоким штилем». Надо бы сказать проще: пишущие стихи читали их пишущим стихи. Зрелище было скучное и жалкое, можно сказать, маргинальное. Студенты академии сновали мимо аудитории, тусовались рядом в фойе, но ни один не открыл дверь, не заглянул даже просто так, из любопытства.
Стихи сегодня публикой не востребованы. Но вина ли это публики, что поэты интересны сегодня исключительно поэтам? Может быть, сами поэты не способны или не хотят быть услышаны публикой?
Я считаю — им нечего публике сказать. Больше того, они всерьез уверовали, что стихи пишутся не для того, чтобы кому-то что-то сказать, а просто, потому что пишутся. Это не божий дар, не отпущенный тебе талант для чего-то сокровенного, а свойство органона, только и всего. И это отношение характерно не только для местных русских поэтов, но и для российских тоже. Так что с русской поэзией в Латвии не происходит ничего такого, чего бы с ней не происходило во всем русском мире. Она разноголосая, но совершенно безъязыкая. В этом ее беда.
Именно поэтому и спрос с нее соответствующий, и отношение тоже. Каким бы ни было поэтическое бурление внутри профессиональной тусовки, оно не получает никакого общественного резонанса. Поэт сегодня не больше, чем поэт, и потому он никому не интересен. Все пишущие стихи, независимо от мастерства, теперь стали типичной замкнутой на себе субкультурой – их уже можно запросто сравнивать, скажем, с байкерами или, например, с толкиенистами.
Я думаю, такое положение с поэтами долго продолжаться не должно. Отчасти это сейчас происходит потому, что мы как-то легкомысленно стали всех их отождествлять с поэзией. Пишешь стихи – значит, занимаешься поэзией, как бы посредственны эти стихи ни были. Недавно по местному радио несколько человек читали свои новые опусы – графомания дальше некуда. Но ведущий восторженно называл это поэзией. Так вот если это будет продолжаться долго, мы просто придем к тому, что поэзия сама собой перестанет считаться литературой. Правда, я в такой исход не верю. Скорей все кончится тем, что самостийные и самоиздающиеся поэты, точно так же, как это происходит сейчас с сетераторами, с сетевыми поэтами будут переведены в какой-нибудь специальный статус самодеятельных сочинителей-любителей. Чтобы не примешивали себя к профессиональной литературе. Особенно, если они никогда не задумывались, что такое литература и для чего она существует.
Все дело ведь в предназначении. Даже сапожник точит сапоги потому, что предназначен оберегать ваши ноги от сырости и холода. Это, между прочим, высокое предназначение. Свое (изначальное или сакральное, называйте как угодно)предназначение имеет и литература. И поэзия в том числе. У нее сегодня проблемы? Так пусть разберется с своим предназначением. Пусть осознает его. Глядишь, и проблемы сами собой исчезнут. Поэт снова станет больше чем поэт. Потому что любой профессионал становится настоящим мастером, только почувствовав, что он больше, чем обычный профессионал.
3. Что Вы думаете о диалоге между русской и латышской поэзией в новейшие времена?
Диалог, на мой взгляд, если и существует, то исключительно частного характера на уровне переводческого ремесла и личных контактов. В остальном пути русской и латышской поэзии настолько разные, что я даже не понимаю, как мог возникнуть вопрос о каком-то диалоге. Раньше он вроде бы был. Латышские поэты дышали воздухом русской поэзии, и когда их переводили на русский язык, их стихи звучали с нею в унисон. Сегодня почитайте русские переводы латышских стихов. Они летучи? Воздушны? Восхитительны? Нет, буквализм в переводческом деле сейчас повсеместен. И не только потому, что переводчик со своим делом не справляется. Думаю, он с ним не справляется по одной простой причине – не может найти латышским стихам идентичной современной русской формы.
4. Исторически литературу всегда пронизывал поиск единого мирового смысла. Остается ли поиск смысла в новейшей поэзии?
Смотря что понимать под поиском смысла. Важно, в конце концов, не что подразумевает под этим автор стихов, а насколько они, его стихи, этому высшему смыслу служат. И служат ли, или наоборот, как это теперь часто случается, стремятся его разрушить?
Я уже сказал, что дело тут в предназначении. Наверное, любому пишущему человеку необходимо знать и помнить, для чего существует поэзия и литература, как они вообще возникли. Тогда и смысл будет ясен.
С одной стороны, поэзия родилась не как способ самовыражения автора, а как инструмент, используемый им – существом более одухотворенным, чем его читатель – для одной единственной цели: помочь читателю сладить с миром, сделать гармоничными отношения читателя с окружающей средой. Можно допустить еще и то, что сочиняя стихи, автор, таким образом, сам тоже ищет пути гармонизации себя с, по сути дела всегда враждебным ему миром. Но в любом случае основная функция литературы сводится к восстановлению гармонии между человеком и враждующей с ним природой. Не важно, через борьбу или примирение – это проблема выбора.
С другой стороны, сейчас мы все оказались заложниками культурного кризиса. Постмодернизм многое разрушил в нашем сознании. Главную свою задачу он выполнил с лихвой – заточил человека на агрессию и на самые низкие проявления духа. Он приучил все второстепенное и посредственное, некачественное, принимать за главное и настоящее. О каком «мировом смысле» тут можно говорить, когда мы вообще растеряли все свои ориентиры? Маяковский когда-то хотел скинуть с борта современности Пушкина, а теперь спихнули его самого. На борту остались одни посредственности, не способные создать хоть что-нибудь, что отвечало бы высшим смыслам человеческой деятельности. Поняв это, они изменили тактику и теперь впаривают нам, что любые проявления этого высшего смысла – есть на самом деле дурновкусие, и что достойно внимания только то, что посредственно.
На поэзии это сказалось очень сильно. Настолько, что нам стало трудно отличить хорошее от плохого, поэтому и считается, что сегодня все приемлемо. И главное – не думать ни о каких «мировых смыслах», довольствоваться малым, средним, усредненным. Это нам усиленно вдалбливают все средства массовой информации, используя как самый совершенный инструмент рекламу. Оглушенный ею человек глух к стихам. Независимо от того, читает он их или в силу какой-то внутренней потребности сам сочиняет. В таком состоянии ему не до «мировых смыслов». Чтобы понять их, он многое должен преодолеть в себе. И прежде всего удобную для него в нынешних условиях мыслишку, что поэт не должен быть больше, чем поэт. Может, тогда он снова станет интересен публике.
G. G. 2012-2017