РИЖСКАЯ ТЕРПСИХОРА РОДОМ ИЗ РОССИИ
Ее называли бабушкой латышского балета
Летом 1926 года в Риге было отмечено поветрие: в русских семьях девочек стали отдавать в балет. В городе открылась балетная студия, которая должна была поставлять юные дарования на сцену Рижской Национальной оперы. Но дело было даже не в самой школе, а в ее создательнице. Специально для этого годом раньше из России пригласили известную солистку, балетмейстера и замечательного педагога Александру Федорову.
Для балетоманов это стало большим событием. Многие предсказывали наступление новой эпохи в латышском балете. И не ошиблись, иначе «бабушкой» рижской балетной школы Федорову не назвали бы. Конечно, фигурально – в свои сорок лет Александра Федорова выглядела еще достаточно молодо. Несмотря на череду нелегких лет в советской России и непростую ситуацию в семье.
Еще в Питере жизнь не заладилась. Запил муж, Александр Фокин. Не по-черному, но без чекушки в день не обходилось. Правда, в Риге это в глаза не бросалось. Кто тогда из русских эмигрантов не страдал такой слабостью? Застолья случались каждый вечер и без двух-трех графинчиков не обходились. Почитаешь воспоминания старых русских – пил богач и балетоман Александр Риттер, часто выручавший Федорову деньгами. Пил Оскар Гросберг, петербургский газетчик и критик, обосновавшийся в Риге. Пил знаменитый театрал и литератор Петр Пильский. Кстати, понятия о пьянстве у рижской публики испокон веку всегда были особые. Дошло ведь до того, что в Питере и Москве одно время даже поговорка ходила: если человек напивался, говорили «Ну все – в Ригу поехал».
У русских эмигрантов это называлось «собраться посидеть». Ну а все, кто из Мариинского театра в Ригу перекочевал, по вечерам сходились у Федоровых. Или у Фокиных – разницы тут не было никакой.
Федоровская баня
Сам Александр Фокин, брат прославленного Михаила Фокина и отец солиста рижского балета Льва Фокина, так боготворил жену и высоко ценил ее артистические качества, что любил повторять:
- Это я должен был взять фамилию жены!
В самом деле, Александра Федорова была человеком выдающимся. Латышский балет создала практически она. Все, что было прежде, сами латыши называли «затянувшейся прелюдией». Известный современный рижский балетмейстер Оскар Лейманис не раз говорил, что прошел «федоровскую баню» от «а» до «я» и всем, что умеет и знает, обязан исключительно ей. Почему балетную студию в Риге называли баней, догадаться нетрудно: Федорова заставляла работать своих питомцев до седьмого пота. За что потом они все были ей признательны.
Собственно, в Ригу Александра Федорова согласилась приехать не только потому, что из новой России надо было бежать, но и заручившись поддержкой идеи создать свою школу.
Правда, в документах владельцем школы числился ее муж. Но обязанности сразу поделили четко. Занятия вела Федорова, а Фокин разбирался с налоговыми счетами и штрафами. Делал он это оригинально, особенно в подпитии. Пользуясь тем, что по-латышски знал только два слова – «боде» и «шнябис», что означает «лавка» и «водка», он выгребал из почтового ящика все счета, по-извозчичьи ругался, что вот опять насовали разных рекламных листовок, все комкал и бросал в корзину. Потом начислялись бешеные штрафы. Расплачиваться по ним, точнее, деньги занимать, приходилось опять же самой Федоровой.
Она зарабатывала в месяц, слава богу, тысячу с лишним латов. Но львиную долю проматывали отец с сыном. Деньги уходили сквозь пальцы. Мужчины привыкли жить, как аристократы. Фокин-папочка все делал с размахом. Про него говорили, что извозчику на чай он давал больше стоимости самой поездки. В ресторанах прислуга в нем души не чаяла. На упреки жены он всегда отвечал, что делает это исключительно ради рекламы ее школы.
По-своему это был человек неудачливый. В отличие от знаменитого брата у него ничего не клеилось. В юности всерьез занимался математикой. Потом бросил. Будучи заядлым велосипедистом, решил открыть велосипедную торговлю. Прогорел. Торговал автомобилями. Все было как-то не в струю. Пока не увлекся молодой Федоровой, променяв бизнес на служение Терпсихоре. Он ставил Федорову выше даже самой Анны Павловой.
Еще в России «при старом режиме», как тогда говорили, Фокин специально для Федоровой открыл Троицкий театр. Федорова танцевала у него почему-то под псевдонимом Александрова. Когда пришли большевики, Фокин с ними не поладил, но жив остался. Его просто выслали в Вологду. Он опять умудрился открыть небольшой театр и выписал к себе Федорову. Так она протанцевала восемь лет, а потом оба уехали на Кавказ. Там ее и настигло приглашение в Рижскую Национальную оперу. В качестве прима-балерины и балетмейстера. Отказываться было глупо. Оговорив некоторые условия, она согласилась.
В Риге все складывалось удачно, но непросто. Очень трудно было, пока с ними жил сын. Он мало того, что любил покутить на широкую ногу, так еще оказался и упертым картежником. Деньги просаживал немалые. Мать сына обожала, по секрету от отца одалживала крупные суммы, чтобы погасить картежные долги. Намного легче стало лишь после того, как сын вдруг собрался и уехал в США, где к тому времени обосновался его дядя.
Все обожали балет
Федорова и сама порой удивлялась, что все ее окружение буквально помешано на балете. А ведь по тем временам дело это было не легкое. Балетная публика жила впроголодь. Федорова-то ладно – она и зарабатывала хорошо, и занять ей было у кого. Остальные в деньгах нуждались постоянно. В достатке жили только корифеи. Танцовщицы, например, почти все без исключения существовали в стесненных условиях, а по сути – в полной нищете. Жалованье не только не росло, оно с каждым годом урезалось. С двухсот латов многие съезжали на сто и даже ниже. А ведь на эти деньги девушке надо было прилично выглядеть, быть сытой, да еще пару шелковых платьев сшить к премьере. «Экипировочных», как тогда говорили, что давал театр, только на нитки и хватало.
Танцовщикам приходилось не легче. На то, чтобы сшить новый фрак, уходило целиком месячное жалованье. Поэтому все жили по жесткому расписанию и рыскали в поисках дополнительных заработков. Уже тогда это называлось «найти халтурку». В десять утра в театре начинались репетиции, продолжавшиеся до часа или двух. После обеда, если дело шло к премьере, опять репетиция. В семь тридцать – спектакль. В одиннадцать вроде бы можно было отправляться по домам, но у девушек не хватало времени даже на то, чтобы снять грим, обычно спешили в ночной дансинг – в какой-нибудь ресторан «Маскотта», «Альгамбра» или что-нибудь подобное.
С танцевальными вечерами там выступали и в час, и в два часа ночи. Домой добирались в пять и позже, а в десять утра – опять репетиция. И надо было выглядеть свежей и выспавшейся.
«Улыбочку! Прямее ножку!»
Ученики Федоровой умели держать марку. Никто не роптал. Свою наставницу все обожали. Знали, что лучше нигде не научат, поэтому студия Федоровой котировалась очень высоко. Многие ее воспитанники и тем более воспитанницы разъехались позднее по всему свету и везде были на хорошем счету. Но создавалась студия, разумеется, для пополнения труппы Рижской оперы.
Когда Федорова приехала в Ригу, в труппе всего-то было десять-двенадцать далеко не первоклассных балерин. Поэтому больших спектаклей не ставили. В ходу была всякая мелочь – концертные номера, фрагменты спектаклей, участие в оперных постановках.
Федорова – это новая веха в истории национального театра. Бабушкой латышского балета ее прозвали, разумеется, в шутку, но неспроста. Не в смысле возраста, а как прародительницу и основательницу балетного дела, принесшую новое качество, как открывателя новой перспективы.
Расширив труппу после первого выпуска студии, Федорова сама стала ставить в Рижской опере классические балетные спектакли. Ее «Лебединое озеро» и «Раймонда» для латышской публики стали грандиозными событиями театральной жизни. Новации Фокина и традиции Маринки произвели потрясающее впечатление.
Кроме того, Федорова многих известных русских артистов привозила в Ригу на гастроли. В 29-ом приехал по ее приглашению сам Михаил Фокин. В Национальной опере он поставил «Князя Игоря» и свою любимую «Шопениану».
Планов у Федоровой было много и сил еще тоже, но обстоятельства и политическая обстановка в Латвии резко изменились. Работать становилось все труднее, и Федоровой пришлось уехать к сыну в США. Там у нее некоторое время тоже была частная балетная студия, но недолго. Умерла Федорова в Швейцарии в 1972 году в возрасте восьмидесяти лет.
G. G. 2012-2017