Литература

ЕЩЕ ОДНО «ПОСЛЕДНЕЕ СКАЗАНИЕ»
Слова какие высокие, поэтические! Последнее сказание, таинственная страсть… Не вяжется с Василием Аксеновым. Тем более, что сам он предпочитал себя называть вполне кондово — Ваксон. Или совсем уж странно – Акси-Вакси.
Но, с другой стороны, почему нет? Ведь он тоже считал себя поэтом. Высокий слог стихотворного размера пронизывает все его последние романы. Он даже собирался издать отдельным сборником свои поэтические опусы – стихотворения, которых рассыпано у него на страницах прозаических книг в немалом количестве.
Собирался, но не успел. Последней книгой Аксенова почти год считался его воспоминательный роман «Таинственная страсть». В нем он всех своих литературных подельников по шестидесятым годам выводит на чистую воду и выставляет в таком виде, что мать родная не узнает. И только сам он там — весь в белом и светится, как солнышко ясное.
У меня на полке тоже, как икона, стоит аксеновская «Таинственная страсть». Пакостная книга, но… как-никак последнее детище великого мэтра. Изволь почитать.
Каково же было мое удивление, когда я вдруг увидел на прилавке еще один последний, правда, незаконченный роман Аксенова «Ленд-лизовские». Прав Дмитрий Быков, съязвивший по этому поводу, что «есть что-то пугающее и прекрасное в таком долгом аксеновском уходе». Писателя давно уж нет, а его новые книги все выходят и выходят. Как будто он и там их продолжает строчить.
«Ленд-лизовские» написаны гораздо лучше скандальной «Таинственной страсти» — кривобокой, неприбранной и косноязыкой. Сын его, конечно, молодец, что отыскал в папашином компьютере эти двести страниц романа, о котором что-то краем уха слышали всего несколько человек. Это написано по-аксеновски блистательно, по крайней мере, первая часть. Ярко, впечатляюще.
В «Ленд-лизовских» Аксенов рассказывает о своих военных мальчишеских годах. Жутких, конечно. Когда уже были арестованы родители, а сам он попал в детдом для сынов и дочерей «врагов народа». Там его разыскал родной дядя, отвез к сестре в Казань. И пошло – голод, нищета на грани выживания, безотцовщина и полная неясность о судьбе родителей. И еще, – Аксенов там рос среди шпаны казанской,- уголовщина и поножовщина. Все это пришлось на годы, когда формируется мужской характер и даже — судьба.
Аксенов сохранил об этом времени тяжелые воспоминания, старался о нем никогда не писать. А взявшись все же за последнюю книгу, он, возможно, чтобы отгородиться от самого себя тех лет, присвоил своему герою шпановатую кличку Акси-Вакси.
«Ленд-лизовские» — вообще тяжелый случай в его биографии. Все прежние книги писателя наполнены романтикой духа, а тут пошел такой соцреализм, что, говорят, он не знал, как вырваться из его тисков. Правда, благодаря «соцу», наиболее интересными и сильными получились именно те фрагменты, в которых Аксенов просто рассказывает о своем военном житье-бытье. А где он в своей обычной манере не может удержаться от свойственных ему гипертрофических и фантасмагорических виражей — эти куски читательскую душу не греют.
Дело еще и в том, что «Ленд-лизовские» — не совсем воспоминания. Это попытка аппликативно увидеть себя в прошлом. Акси-Вакси не вырастает из условий, о которых пишет автор, он как инородное тело, как «вещь в себе» вбрасывается в них.
Кстати, читая «Ленд-лизовских», я вспомнил другую недавно вышедшую книгу, с которой писатель, конечно же, был знаком. Я даже думаю, прочитав ее, Аксенов и решил написать о своем детстве тоже. Это автобиографическая повесть Окуджавы «Упраздненный театр». В ней описаны точно такая же ситуация с родителями и такие же мытарства по родственникам. Даже манера повествования у Аксенова и Окуджавы похожая. Только условия жизни другие. Чтобы рассказать о них,— дескать, у меня все было, как у Булата, и в то же время по-другому,— Аксенов и взялся «за перо».
Еще чем интересны «Ленд-лизовские», Аксенов напоследок решил нас посвятить в небольшой секрет – откуда пошло его «низкопоклонство перед Западом», его пристрастие к американскому джазу и представления о свободе, как о высшем достижении цивилизованного человечества.
Из детства вестимо. На него мальчишкой сильное впечатление произвела огромная (он считает прямо гигантская) гуманитарная помощь союзников воюющей России. Аксенов уверен — если б не американские ленд-лизовские продукты и ширпотреб, то ни он, ни тысячи его сверстников просто не выжили бы в условиях военного времени.
Америка для двенадцатилетнего Акси-Вакси была сказочной страной, где есть все, что душе угодно. Поэтому люди там живут свободно и счастливо. Эти три понятия — ленд-лизовские поставки, свобода и счастье – с раннего детства так глубоко вошли в сознание писателя, что потом на протяжении всей жизни очень многое определяли в его судьбе. Во всяком случае, до тех пор, пока он не уехал в США и не прожил там несколько лет.
Первые годы в Америке он был так горд этим своим выбором, что даже держал у себя на письменном столе в стакане для карандашей американский флажок. А потом, как похмелье, пришло разочарование. Ну, не мог он себе представить, что американцы не будут читать его романы. Плюнул на все и уехал назад. Сперва во Францию, где купил домишко на курорте, а потом и вовсе перебрался в свою старую московскую квартиру.
Другую особенность «Ленд-лизовских»,— чем роман совершенно не похож на все написанное им раньше,- отметил его близкий друг Гладилин: «Это единственная книга, где Аксенов себя жалеет». Гладилин рассказывает, что в тех редких случаях, когда Аксенову случалось вспоминать свои страшеые детские годы, на глазах у него обычно проступала слеза.
Вообще Аксенов был человеком чувствительным, что проявлялось у него в довольно причудливой форме. Он внезапно впадал в литературный раж и начинал накручивать страницу за страницей самой невообразимой фантасмагории. Это видно, в частности, в некоторых главах его поздних романов «Москва-ква-ква» и «Редкие земли».
С «Ленд-лизовскими» произошло то же самое. Книга считается незаконченной прежде всего потому, что ее вторая часть,- это сорок страниц типографского текста,— представляют собой неупорядоченные, очень нервно и второпях записанные наброски невнятного содержания. Одна за другой, как в конспекте, следуют какие-то диковинные картины советского детства и странные приключения юных пионеров и комсомольцев. Писателя здесь, как без руля и без ветрил, несет неведомо куда. А под занавес он в полном хаосе начинает нагромождать один финал на другой, совершенно не контролируя себя и потеряв всякое чувство меры. Язык его становится неразборчив, о чем он тут пишет, понять невозможно…
Сейчас мы понимаем, что это — симптомы приближавшегося удара, случившегося с ним в пути, за рулем легковушки. После чего он полтора года, не приходя в сознание, пролежал в смертельной коме.
G. G. 2012-2017