Литература

МИСТИЧЕСКИЕ ФАНТАЗМЫ ЛАУРЕАТА
Один из самых модных российских писателей, лауреат премий «Большая книга» и «Русский Букер» Александр Иличевский выдал очередной роман «Математик». Для самого автора это качественно новая книга.
До сих пор отношение к Иличевскому было двойственным. С одной стороны, олауреаченная знаменитость, с другой, многие к его прозе относились с настороженностью и неприязнью. Пренебрежение ко всему, что обычный текст превращает в художественное произведение – к литературному языку, внятному повествованию, к сюжету и композиции, – просто удивляла. Как многих удивляло и то, что за сырые, недоработанные и какие-то вывихнутые повести, которые автор упорно называет романами, ему дают одну премию за другой.
Появление «Математика» высветило ситуацию, и многое стало понятным. Как только роман вышел, былые поклонники Иличевского обрушились на него с упреками, что он изменил своим прежним правилам. А конкретно из-за того, что в новой книге он возвратился к традиционному русскому гладкописанию и к объемистым текстам. Почитаешь эти отзывы и становится ясно, что в восторг прежние книги Иличевского приводили исключительно ту публику, которая с отвращением относится к классическому роману с его полифонией и глубокомыслием, с любовно ухоженным языком и стилем. То есть тех, кто и читать-то не особенно любит и главное терпеть не может крупноформатные художественные произведения с разветвленным сюжетом и богатой образной системой.
Иличевский как раз и привлекал их своими небольшими pocket-book`ами и поверхностным сюжетом, не заставлявшим даже минимально шевелить извилинами. А фирменная невнятица мыслей и его нарочитая заскорузлость языка воспринималась как протест против изысканности «больших романов».
В «Математике» все иначе. Как будто «Матиса», «Ай-Петри», «Перса» и вот теперь новую книгу писали разные авторы. Насколько первые три романа с точки зрения литературного совершенства вызывали серьезные сомнения, настолько же «Математика» читать просто приятно. Он вразумительно написан, причесан и, по крайней мере на первый взгляд, не обделен трезвым восприятием жизни.
Правда, это тоже не роман, а всего лишь небольшая повесть с единственным героем и не особо отягощенная интеллектом. Но написана книга вполне профессионально. Кстати, когда один из критиков спросил писателя, чего это вдруг он ударился в русское гладкописание, Иличевский ответил, что счел нужным соответствовать читательским ожиданиям.
В «Математике» даже видна рука поэта (кроме прозы Иличевский пишет еще и стихи). Язык выразительный, точный, завораживающий. Впрочем, на этом достоинства книги себя исчерпывают. К сожалению, в «Математике» бросается в глаза сегодняшняя манера наращивать книгу методом составления мозаики. Так бывает всегда, когда автору сказать нам особенно нечего, а писать хочется. Вот он и начинает нанизывать на повествовательную нить (сюжет как таковой Иличевский не признает) одну историю за другой, один эпизод за другим, чтобы текст распух и стал похож на роман (иначе ведь не попадешь в лонг-лист ни одной более менее солидной премии).
По части смысла автор тоже с трудом удерживается на им же самим высоко поднятой планке. Не скажу, что он несет абракадабру, но часто бывает близок к этому. Его все больше и больше «наклоняет», все круче и круче он нацеливается куда-то вниз. Наконец, мы с удивлением обнаруживаем себя перед фактом: наш интеллигентный герой-ученый Максим оказывается алкоголиком в завязке, которую вот-вот нарушит. И автор ему сочувствует. Автор сам, похоже, тоже в завязке, и оттого его проза – поэтическая и очень живописная – время от времени начинает отливать жгуче ядовитым цветом.
Пора уже сказать, причем тут математика. Практически ни причем. Кто читал «Матиса», помнит, как в том романе герой-физик внезапно бросает свою науку, работу в НИИ, великолепную квартиру, машину и все прочие атрибуты хорошо ситуированной жизни нормального ученого, чтобы навсегда уйти в бомжи. Это какая-то навязчивая идея у Иличевского. Сам он тоже физик по образованию. Окончив элитный вуз и проработав несколько лет профессором в Москве и в США, он вот так же ушел из науки. Правда, не в бомжи, а в журналистику и стал писать про себя книжки.
В новом романе его герой опять, получив очень почетную в науке премию Филдса, бросает все – науку, жену, детей, больную мать – и уезжает в Сан-Франциско, где работает развозчиком пиццы. Что, почему – не важно, о деталях читатель сам прочтет в книге. Но с другой стороны, не синдром ли это распада? В «Математике» перед нами, по моему, возникает реальная картина распада человеческого сознания, происходящего как результат развала великой страны. С навязчивой идеей найти способ преодолеть «точку смерти». Войти в нее и вернуться.
В этом смысле «Математик» полон каких-то несусветных научных и околонаучных идей и фантазий. Иличевский клянется и божится, что все эти идеи — свежатинка с точки зрения науки. Все, вплоть до разговоров о божественном начале в математике. В том числе и рассуждения Максима о популяционной генетике. На этом у развозчика пиццы свет клином сошелся. Он ни много, ни мало хочет научиться воскрешать мертвых. Вычислить ДНК всех, кто жил когда-то на планете, составить волшебный алгоритм и вернуть к жизни всех умерших. Не так уж их будет и много, считает он. Если поставить всех перед судом всевышнего, хватит одной Москвы, в пределах кольцевой дороги.
Что такое смерть, возможность ее преодоление и отмена смерти как таковой – мысли об этом крутятся в голове героя (или автора?) постоянно. Максим прочитал где-то и с тех пор не перестает видеть перед глазами картину висящих вертикально мертвецов-утопленников в стылых водах американского озера Тахо. Он мечтает их оживить.
Один герой для романа – маловато. Иличевский понимает это и для весомости вводит в текст реальную фигуру известного на Западе скульптора Мэтью Барни. Личность модного художника украшает жизнь Максима и становится объектом, которому, как теннисный мяч в стеночку, адресуются все его умствования. И о том, куда делась из его головы вся математическая наука, и о воскрешении покойников, о том, почему «нравственные виденья у него вытеснили научное мировоззрение». Барни выступает в «Математике» в роли японской куклы для битья. Чуть что и повествование начинает буксовать, Иличевский вспоминает о Барни.
Зачем реально понадобилась эта фигура, не совсем ясно. Роман тематически вообще нестабилен, к чему постепенно привыкаешь. Поэтому, как Барни возникает на горизонте, я даже не заметил. И как он исчезает, не замечаешь тоже. Что, действительно, в романе озадачивает, так это полное отсутствие иронии. Обычно о воскрешении из мертвых, без усмешки или черного юмора не говорят. А тут все обставлено очень серьезно. Иличевский шутить не любит. О преодолении смерти он говорит: «Если смириться со смертью, рано или поздно рухнет все, начиная с этики».
Таких откровений в «Математике» выше крыши. Как к ним относиться, не ясно. Как не ясно, чем кончается этот роман – герой умирает? Вряд ли. Он просто растворяется в своей памяти и мистических фантазмах.
G. G. 2012-2017